Тетя Маруся подсадила Антошку и закрыла дверцы. Ребята очутились в темноте среди холодных бочек. Рявкнул гудок, ребят качнуло, и они поехали.

— Бо-оря, — жалобно протянула Антошка, — где ты?

— Здесь, здесь, — поспешил успокоить ее Борис. — Не бойся.

— Да-а, «не бойся», когда тут темно-о! И хо-лод-но-о!..

— Антошка, если ты заплачешь, все мороженое растает, — пустился Борис на хитрость. — Будет тогда нам от тети Маруси.

— А почему оно растает? — недоверчиво спросила Антошка.

— Ну, знаешь, слезы-то ведь горячие. Будут капать на мороженое, оно и растает.

Антошка умолкла, наверно задумалась: растает или не растает, плакать или подождать? А тем временем машина остановилась, дверцы распахнулись, и в фургон ворвался яркий солнечный свет.

— Не замерзли? — спросила тетя Маруся, улыбаясь во все свое круглое лицо.

— Не-ет! — задорно ответила Антошка. — Я даже не плакала!

— Вот и умница. Вылезайте — приехали.

Машина стояла перед светло-голубым, каким-то воздушным павильоном, через распахнутые окна которого видны были белые столики и плетеные стулья — точь-в-точь, как и в городе на главной улице.

— Ты садись пока на стульчик, — сказала тетя Маруся Антошке. — Разгрузимся — я тебя мороженым угощу. А Борис тем временем снесет телеграмму отцу. Вон туда иди, Борис, за большой корпус. Спросишь, там покажут.

Борис шел, как по улице: справа и слева тянулись большие дома, вдоль домов шелестели клены и акации, там и сям зеленели скверы, а в одном из них даже стоял белый бюст Пушкина. Только не было тротуаров, и когда машины на всей скорости мчались по мостовой, Борис невольно прижимался к стене.

Все-таки где же здесь цех сварных барабанов? Борис уже хотел спросить садовника, поливавшего из шланга газон, как услышал позади себя знакомый голос:

— Ты как сюда попал?

Оглянулся — так и есть: Виктор. Борис объяснил.